RUS 2101 University of Ottawa Introduction to Russian Culture Questions


I scarcity acceleration delay a History topic. All explanations and answers conciliate be used to acceleration me imbibe.

First

Why did Pushkin call St Petersburg “A window to Europe” (in some other translations: “a window at Europe,” “a door to Europe,” “a Window to the West,” etc.)?

Explain what you reckon environing it (betwixt 100 and 200 articulation).


Second

Part III.

25%

Please see adown three extracts enslaved from three works of 19th period Russian literary-works.

Choose one of them.

Explain which fancy(s) the extract of your valuable illuminates (according to your separate estimation) and examine briefly whether (and how) the fancy(s) (or some of them) may be aaffect to some of the problems that we enjoy examineed in our succession.

If you desire, you can (but don’t enjoy to) belong to two (or well-balanced all three) extracts.

Your essay should be of environing 250-300 articulation (1 pages long; Times New Ronan 12, envelop interspace).

Veuillez voir ci-dessous trois passages tirées de trois œuvres de la littérature russe du 19e siècle.

Veuillez en choisir une.

Expliquez quelle(s) idée(s) la passage de votre choix éclaire (selon votre estimation personnelle) et discutez brièvement si (et observe) l'idée(s) (ou certaines d'entre elles) peuvent être liées à certains des problèmes dont nous avons discutés dans notre cours.

Si vous le souhaitez, vous pouvez (mais ce n’est pas obligatoire) faire référence à deux (voire aux trois) passages.

Le magnitude de votre aperçu doit être d'environ 250-300 mots (1 pages, Times New Ronan 12, en envelop interspacele).

1. Mikhail Lermontov. A Hero of Our Time.

“And yet to have a adolescent courage that has imperfectly plain is a spring of very thick bliss. It is affect a pride whose richest odor goes out to coalesce the primary ray of the sun. One must valor it at that very second and, succeeding inhaling its odor to one's heart's satisfied, misrevolve it parallel the wayside on the random that someone conciliate select it up. I notion in myself that unappeasable cupidity that devours anything in its track. And I conceive the sufferings and joys of others merely in fitness to myself, as food to support my divine force. Feeling is no longer suitable of robbing me of my temperateness. My aspiration has been crushed by plight, but it has manifested itself in a new devise, for aspiration is nonentity but ardor for sway, and my foremost inclination I track from subordinating anything encircling me to my conciliate. Is it not twain the primary diagnosis of sway and its predominant conquest to impel in others the emotions of dedication, dedication and dismay? Is it not the sweetest price for our worthlessness to be the inducement of suffering or joy for someone delayout the last vindication thereto? And what is wellbeing? Pride pleased. Could I revolve myself improve and past swayful than anyone else in the world, I would be successful. Were entirebody to dedication me, I'd meet in myself endless wellsprings of dedication.”

Mikhaïl Lermontov. Un héros de notre temps.

« Et puis, il y a sans doute une vast jouissance à posséder une jeune âme qui s’épanouit à peine ! Elle est comme une de ces fleurs dont les meilleurs parfums s’évaporent au adjunction des premiers rayons du soleil ; il faut la cueillir à ce second, l’aspirer jusqu’à épuisement, et puis la rejeter sur le chemin ! Peut-être se trouvera-t-il quelqu’un infuse la ramasser ! Je ressens en moi cette unappeasable avidité qui engloutit tout ce qu’elle rencontre sur son chemin. Je ne songe à la souffrance et à la joie des autres que par rapport à moi ; j’y trouve l’aliment nécessaire à l’entretien des forces de mon âme. Je ne suis plus suitable de faire des folies sous l’influence de la affecting et mon aspiration est étouffée par les circonstances ; mais elle se produit d’une autre manière, car, l’aspiration n’est que la soif de la puissance, et le premier des plaisirs infuse moi, est de subordonner à ma volonté tous ceux qui m’entourent et d’éveiller en eux le maxim de l’amour, de l’attachement, de la frayeur. Et n’est-ce pas en effet la plus importante preuve et le plus important triomphe de la puissance, que d’être infuse le premier venu, une inducement de souffrance ou de plaisir, sans avoir au-dessus de lui un droit positif ! Qu’est-ce que le bonheur, si ce n’est l’orgueil assouvi ! si je croyais être le meilleur et le plus mighty des hommes, je serais heureux ! Et si tous m’aimaient, je trouverais en moi des springs inépuisables d’amour. »

Михаил Юрьевич Лермонтов. « Герой нашего времени”.

“А ведь есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся души! Она как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и, подышав им досыта, бросить на дороге: авось кто-нибудь поднимет! Я чувствую в себе эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встречается на пути; я смотрю на страдания и радости других только в отношении к себе, как на пищу, поддерживающую мои душевные силы. Сам я больше неспособен безумствовать под влиянием страсти; честолюбие у меня подавлено обстоятельствами, но оно проявилось в другом виде, ибо честолюбие есть не что иное как жажда власти, а первое мое удовольствие - подчинять моей воле все, что меня окружает;

возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха - не есть ли первый признак и величайшее торжество власти? Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей, не имея на то никакого положительного права, - не самая ли это сладкая пища нашей гордости? А что такое счастие? Насыщенная гордость. Если б я почитал себя лучше, могущественнее всех на свете, я был бы счастлив; если б все меня любили, я в себе нашел бы бесконечные источники

любви. …”

2. Leo Tolstoy. The Cossacks.

“He felt trusting he would ncontinually regret of having meek afar from his deviseer verbiage and of having fixed down in this village to such a only and ancient animation. . . . Here he felt liberalr and liberalr entire day and past and past a man. . . . these mob, compared to himself, appeared to him fragrant, potent, and liberal, and the show of them made him affect ashamed and woe-begone for himself. Often it seriously occurred to him to project up anything, to get registered as a Cossack, to buy a hut and world and espouse a Cossack woman . . . ‘Why continually don’t I do it? What am I uncertainty for?’ he asked himself . . . ‘Am I distrustful of doing what I continue to be temperate and straight?. . .’ but a language seemed to say that he should continue, and not grasp any firmness. He was held tail by a dim intelligence that…he had a contrariant fancy of wellbeing – he was held tail by the reasoning that wellbeing lies in dedication.”

Léon Tolstoï. Les Cosaques.

“Il était convaincu qu’il n’aurait jamais à se regretir d’avoir brisé avec son being de naguère infuse mener cette vie paisible et solitaire. . . . Il se sentait de jour en jour plus libre et plus humain. . . . ces hommes, lorsqu’il les comparait ç lui-même, lui paraissaient man ofx, forts, libres, et en les voyant il avait honte et pitié de lui-même. Souvent, il pensait sérieusement à tout abandonner infuse se faire inscrire comme cosaque, acheter une maison, du bétail, épouser une femme du pays . . . ‘Pourquoi est-ce que j’hésite ? Qu’est-ce que j’attends ?’ se demandait-il. . . . ‘Aurais-je donc peur d’accomplir ce que je cris juste et raisonnable ?. . .’ Mais une voix intérieure lui disait d’attendre encore, de ne rien décider. Ce qui le retenait, c’était le maxim obscure…qu’il connaissait un autre bonheur. Ce qui le retenait, c’était l’idée que le bonheur consistait dans le renoncement.”

Лев Николаевич Толстой. «Казаки».

“Он был убеждён, что никогда не будет раскаиваться в том, что оторвался от прежней жизни и так уединённо и своеобразно устроился в своей станице. . . . Он с каждым днём чувствовал себя здесь более и более свободным и более и более человеком. . . . люди эти в сравнении с ним самим казались ему прекрасны, сильны, свободны, и глядя на них, ему становилось стыдно и грустно за себя. Часто ему серьёзно приходила мысль бросить всё, приписаться в казаки, купить избу, скотину, жениться на казачке . . . ‘Что ж я не делаю этого? Чего ж я жду?’ спрашивал он себя. . . . ‘Или я боюсь сделать то, что сам нахожу разумным и справедливым?. . .’ Но какой-то голос говорил ему, чтоб он подождал и не решался. Его удерживало смутное сознание…что у него есть другое счастье, – его удерживала мысль о том, что счастье состоит в самоотвержении.”

3. Anton Chekhov. “The Lady delay the Dog”

“[…] reflected that, if one reasoning grievous environing it, anything on world was truthfully fragrant bar those things we ourselves reckon of and do when we overlook the eminent presentation of being and our rational decency.”

Anton Tchekhov. « La Dame au petit chien ».

“[…] songeait qu’au attached, à bien y réfléchir, tout est man of ici-bas, tout, baré ce que nous pensons et faisons quand nous oublions les buts sublimes de l’being et notre dignité d’homme.”

Антон Павлович Чехов. «Дама с собачкой».

“[…] думал о том, как, в сущности, если вдуматься, всё прекрасно на этом свете, всё, кроме того, что мы сами мыслим и делаем, когда забываем о высших целях бытия, о своем человеческом достоинстве.”